Новости"Мудрые наследуют славу, а глупые – бесславие"

– Что касается «новой драмы», то я вообще против навешивания всяческих лозунгов, эталонов, я не понимаю, что такое «новая», я понимаю – хорошая и плохая. Мне тоже кажется, что у нас был очень удачный сезон – двери юбилея. Моя гордость в том, что мы сумели достроить эту сцену и что за год сделали интересный репертуар для Другой. Для меня была невероятно важна Другая сцена. Через многие споры мы ее назвали «Другая» и никак по-другому, не потому что в чем-то важном она противоречит «Современнику» – ни в коем случае нет, но просто это поколение не просто на 30–40 лет нас моложе, они другие, чем мы, на эти самые 30–40 лет. Для меня Другая – это абсолютное истинное понимание эксклюзивного назначения, пространство, где позволено быть абсолютно радикальным экспериментам, которые, может быть, для большой сцены сегодня были бы рискованными. Хотя риск сопутствует моей жизни и как руководителю – постоянно. Когда вы серьезно оцениваете «Голую пионерку», меня это радует невероятно, потому что мы отдали дань Великой Отечественной войне не только этим спектаклем. Когда-то я поставила, в том числе в разных странах мира, включая Америку, куда была именно с ней приглашена, пьесу «Эшелон», и в то время это тоже было абсолютно недопустимое решение привычной к тому уже моменту проблемы показа войны. И когда я, вернувшись и видя, какой необыкновенный успех эта моя постановка пьесы Рощина имела в Америке, позвонила тогдашнему руководителю телевидения и предложила оставить это на пленке, он ответил: «Я знаю, что вас ТАМ на руках носили, но мы знаем, какие подвиги советских людей показывать, а какие нет, нам эти подвиги не нужны». А речь шла о женщинах, детях, старухах, о тех, кто не призван быть героями, которые без оружия в руках оказались подлинными, настоящими героями.

– Мне кажется, что «Голая пионерка» очень светлый спектакль, и я никак не воспринимаю упреков тех, кто кидает камни. Я говорю о спектакле, а не о первоисточнике, который всегда повод для режиссера на то или иное высказывание. Равно как я считаю, что работа Игоря Кваши и «Полет ласточки», не говорю уже о «Шинели» (потому что вся критика этот спектакль приняла, а это уже опасно, но счастлива, что Валерий Фокин вернулся в альма матер со своим спектаклем и роль, которую обожает Марина Неелова, это тоже для меня немаловажно), – очень своеобразный подход к этой теме, в которой совершенно замечательно сыграл Игорь Кваша, это была его актерская мечта сыграть Сталина.

В общем, я рада за этот сезон, хотя сама ничего не ставила и в новом вряд ли до этого дело дойдет. Для того чтобы театр сегодня функционировал, жил активной жизнью, я должна забыть про себя.

– Нет, время, которое ушло на строительство, на выпуск этих спектаклей, заняло абсолютно все пространство внутри меня. Сидела на репетициях, занималась всем, что вокруг этого, этой стройки, сцены, как ее оснащают и не оснащают и т.д., и т.д.

– Я ничего не загадываю, потому что для меня самое главное, чтобы жил театр, чтобы свершились те планы, которые намечаются. В сегодняшней ситуации, кризисной абсолютно, впервые вы, наверное, от меня это слышите, потому что я всегда боролась с тем, чтоб этот кризис внедряли в наше сознание. Кризисная ситуация возникла не у нас в театре, а вообще. Кризисная ситуация в репертуарном театре, а я верю только в такой театр, где есть коллектив если не единомышленников, то стремящихся к единомыслию и умеющих принимать эту веру и за нее бороться. Я вижу, как разрушается все, что для меня является театром, всеми возможными способами: внедрение в головы только знаковых вещей, неглубинных, картонных, никого не интересующих, – вот как есть глянцевые журналы, так и есть глянцевый театр. Не важно, состоит он из чернухи или из впрямую глянца, из знаковой системы, которая якобы должна что-то обозначать… Не всегда, к сожалению, выражает. Форма необходима, но поиск этой формы не должен быть самодостаточным.

– Да нет. Может, я и буду заниматься экспериментом на Другой сцене, это будет зависеть от того, где и как я буду востребована, если здоровье Бог пошлет.

– Самый скандальный проект, ожидаемый всеми, и мной в том числе, но это входит в ту кризисную ситуацию, о которой я начала говорить. Сегодня составить план невозможно. Он зависит от автора, когда он закончит – не закончит пьесу, от режиссера, у которого есть планы за рубежом, там, сям, особенно, скажем так, у модных персонажей, а такие почти все новые режиссеры…

– Слава Богу, я счастлива, поскольку Нина опять, она для нас совершенно не чуждый человек, не случайный. Дай Бог, она благополучно станет матерью и сразу начинает работать у нас. Мне тоже кажется, что ее самые сильные спектакли сделаны в «Современнике». Не знаю – почему, но факт такой. Жолдак, он мне звонит то из той страны, то из другой, он очень хочет этого эксперимента – он его боится, так же, как и я его боюсь. Я честно с ним обговорила и сказала, что ни я вас не интересую, той, какая я для вас сегодня, ни вы меня – тем, за что вам крылья пришивали где-то на фестивалях. Мы интересны друг другу только на полпути от вас ко мне, от меня к вам. Вот если эти полпути случатся – слава Богу, не случатся… Я всю жизнь рисковала.

Нам уже не раз приходилось писать о всевозрастающей популярности искусства советского периода на современном антик-рынке. Устраиваются выставки, открываются новые имена, растут цены на международных аукционах. О проблемах и специфике этого сегмента антикварного рынка мы говорили с коллекционером искусства советского периода Еленой Зениной.

– Собирать коллекцию я начала более 10 лет назад. И начала с фарфора. Надо сказать, что самая первая фигурка – работа Малышевой «На парад» – была подарена мне папой в ранней юности. Но интерес к советскому фарфору, желание как можно больше узнать о нем, появились позже. Пришли другие работы, я увлеклась фарфором и стала собирать его. Мне очень повезло – в начале 90-х советское искусство не пользовалось интересом, наши соотечественники его не покупали. Некоторые вещи, которые я приобрела тогда, например, редкие фигуры Данько, просто стояли в одной из галерей Дома художника. Так постепенно стала складываться коллекция. А дальше уж фарфор повлек за собой интерес к живописи советского периода. Оказалось, это взаимосвязано. Причем меня всегда интересовали не только «первые имена», но и художники, чье творчество по разным причинам не было широко известно. При этом я хочу отметить, что работы этих художников выполнены на высочайшем профессиональном уровне, и зачастую не уступают произведениям более именитых мастеров.

В моей коллекции нашла свое место и советская бронза таких известных мастеров, как Янсон-Манизер, Вучетич. Изначально у меня возник интерес к русской дореволюционной бронзе – была очень хорошая подборка работ Лансере, Грачева, Обера и других скульпторов. А потом и в этой области мой интерес постепенно сместился в сторону советского периода. Удивительно – советская скульптура порой была очень схожа с западной. Как ни странно, в произведениях наших художников можно увидеть отголоски таких считавшихся «буржуазными» стилей, как ар деко и модерн.

Получается, что в моей коллекции все дополняет друг друга – фарфор живет вместе с живописью и бронзой, и формируется интересный ряд, с разных сторон отражающий время, эпоху.

– Я считаю, что надо четко разделять бизнес и коллекционирование. Это совершенно разные вещи. Если ты начинаешь собирать коллекцию для того, чтобы изначально вложить деньги и потом ее продать, это уже не коллекционирование, а бизнес. То есть когда человек коллекционирует – это мое личное, субъективное, мнение, – он никогда не думает о том, что его конечная цель – продажа коллекции и, как следствие, получение прибыли. Коллекционирование – это страсть. Человек не думает о том, сколько это стоит: бывает так, что коллекционер осознанно покупает вещь только потому, что она нужна ему в собрание, он хочет именно ее, хотя реально и переплачивает в 2–3 раза. Позвоните коллекционеру в 2 часа ночи, и он бросит все и поедет с одного конца Москвы на другой за предметом своей страсти. Хотя, конечно, верно, что человек должен создавать свою коллекцию осмысленно. Сейчас для этого часто приглашают специалистов-искусствоведов. И опять-таки я считаю, что приглашенные искусствоведы должны просчитывать все не только с точки зрения вложения денег, а в первую очередь с точки зрения целостности коллекции. Но у меня другой подход, я коллекционирую для души, не создаю музей, а формирую коллекцию для себя и вокруг себя. Среди предметов своей коллекции я живу. Я их меняю, ставлю то на одно место, то на другое, можно сказать, что я с ними играю, живу в этом волшебном мире, и это доставляет мне огромную радость.

Коллекционирование – это действительно страсть, это образ жизни и мышления. Мне кажется, искусству коллекционирования нельзя научиться ни в одном учебном заведении. Помогает только опыт, который приходит с годами. Старые коллекционеры видели вещь сразу, без экспертиз, картину – по почерку художника, фарфор, к примеру, XVIII века, по массе и другим отличительным признакам. Коллекционер – сам себе эксперт. Когда пропускаешь вещи через себя, через свои финансовые вложения, по-другому включается голова.

– Я отношусь к этому очень положительно. Ведь все наши музеи – возьмите Третьяковскую галерею, Эрмитаж – изначально формировались как частные коллекции. Если бы я имела возможность, я бы тоже это сделала. Это сложно в финансовом отношении, да и трудно найти сподвижников, к сожалению, сейчас энтузиастов не так много. Поскольку у меня нет возможности открыть музей, я с удовольствием занимаюсь выставочными проектами. У меня такое правило: я никогда не делаю выставки-продажи, – ведь можно просто собрать работы из нескольких галерей, выставить для продажи, и все. Я за проекты – за то, чтобы взять определенную тему и через нее раскрыть художника, скульптора, фарфориста. Это очень интересно. Интересно, когда художник не-известен широким кругам, а люди приходят, смотрят, восхищаются – вот надо же, мы даже и не знали, что есть такой художник. Очень приятно было, когда я делала выставку Порфирия Лебедева, и посмотреть ее приезжали его внуки, правнуки, в том числе из Америки, и они даже не знали, что у них такой дед. Да, знали, что художник, но не подозревали, что такого высокого уровня.

– Я уже сказала, что собираю не только художников первого ряда, хотя у меня есть и эти имена – Дейнека, Самохвалов, Пименов. К сожалению, практически все значимые работы известных художников были приобретены государством или подарены музеям. Найти на антикварном рынке картину музейного уровня – большая удача. И поэтому меня очень заинтересовали художники, которые работали в тот же период, но в силу особых обстоятельств их имена были на тот момент не на слуху. В результате открылся целый ряд интересных мастеров. Я уже говорила о П.Лебедеве. То же самое было с выставкой работ Сергея Пичугина. Время от времени его работы всплывали на рынке, но в таком объеме разные грани его творчества показывались впервые. И я считаю, что за такими художниками будущее. Некоторые были политизированы, естественно, их заставляла жизнь работать в определенном русле. А художники, которые не попали в «первый ряд», могли творить по своему усмотрению. Меня как раз интересуют те художники, которые писали не на политическую тему.

– Это счастье, что сейчас наступил такой период, что мы начали заниматься этим искусством, что стали открываться галереи. К сожалению, многие выдающиеся произведения советского искусства вывезены за границу. Как ни дико это звучит, произведения живописи разрушались из-за неправильного хранения в мастерских художников, фарфоровые фигурки выбрасывались как «проявление мещанства», а бронзовые скульптуры переплавляли. Что имеем, не храним… Счастье, что сейчас это искусство начали собирать, оберегать, покупать. Ведь это уникальный пласт нашей и мировой истории, нашего искусства. А что касается моды – на соцреализм, на советский фарфор – это неправильная постановка вопроса. Мода приходит и уходит, а настоящее искусство – вечно. Сейчас, любуясь произведениями искусства советской эпохи, люди видят не памятники ушедшего государства, а замечательные картины и скульптуры, которые спустя многие годы будут радовать настоящих ценителей.

Конечно, сейчас коллекционировать стало тяжелее – и вещей мало, и на рынке много игроков, которые могут платить любые деньги, иногда существенно завышая стоимость. В этом отношении популярность советского искусства не на руку коллекционерам. Хотя появляется надежда на то, что больше произведений сохранится.

НА ГАСТРОЛИ В ЧЕХИЮ приехал старейший в России Ярославский академический театр драмы имени Федора Волкова. Его выступления уже прошли на сцене пражского театра «Фидловачка», а затем российские артисты отправятся в Брно. Жители Праги оценили две работы ярославцев: чеховские водевили «Медведь» и «Предложение», а затем «Кьоджинские перепалки» Карло Гольдони. Последний спектакль на ярославской сцене поставил чешский режиссер, художественный руководитель Пражского Национального театра Иван Раймонт. Этот же режиссер шесть лет назад поставил в Ярославле чеховского «Платонова». Следующим российско-чешским спектаклем стал шекспировский «Король Лир». «Кьоджинские перепалки» – уже третья совместная работа. Кроме режиссера в постановочную группу вошли еще два чеха – художник Мартин Черни и композитор Мартин Догнал. Кстати, одноименный спектакль идет и в столице Чехии, поэтому русским артистам не пришлось везти с собой тяжелые сценические конструкции и реквизит – играть им предстоит в пражских декорациях. Ныне Волковскому театру уже 257 лет. В его репертуаре более 20 спектаклей, поставленных по пьесам классиков и современных авторов.

Музей Синебрюхова в Хельсинки принадлежит к числу самых интересных собраний Финляндии. Это частная коллекция «пивных королей» Синебрюховых, купцов, поначалу известных как Краснобрюховы, но затем по высочайшему соизволению переменивших свою фамилию. Они поселились в Финляндии еще в конце XVIII века, а в 1921 году их двухэтажный особняк в духе классицизма был передан в дар финскому государству – вместе с выдающимся собранием мебели, декоративно-прикладного искусства, но прежде всего живописи, включающим в себя полотна Рембрандта и Кранаха.

Проходящие здесь выставки связаны с синебрюховской коллекцией. Здесь много, в частности, финского и шведского искусства – и потому нынешняя экспозиция «Женский салон. Европейские художницы XVIII века» выглядит едва ли не составной частью основного собрания.

Подзаголовок выставки определяет ее смысл. В мире, где царили мужчины, стали появляться новые персонажи.

Конечно, из исторической перспективы художественная ценность иных художниц понятна лишь в контексте их появления. Это были редко искатели и новаторы, чаще старательные работницы мейнстрима. Но порой они закладывали те самые камни в фундамент храма искусств, благодаря которым и стало возможным возведение всего собора.

Скандинавские художницы открывают выставку. Это прежде всего Маргарета Капсиа (1678–1741), шведка, приехавшая вместе с пастором-мужем после заключения Ништадтского мира 1721 года в Финляндию. Ее считают первой работавшей здесь художницей. Ее портреты и особенно полотна на религиозные темы отмечены еще техническим несовершенством – недостаточно страшным, чтобы не воспринимать Капсиа всерьез, но достаточно обаятельным, чтобы отнестись к нему с симпатией.

И то: Капсиа выросла в семье лавочника, в то время как большинство ее коллег по арт-цеху были детьми профессиональных художников. И Маргарету Вульфрает, и Каролину Фридрику Фридрих, и Ульрику Паш с детства учили ремеслу – но лишь Паш (1735–1796) стала профессионалом: ее наследие насчитывает, в частности, около 300 портретов. Ее первой среди женщин-художниц приняли в шведскую Королевскую академию живописи и скульптуры.

Подобный успех выпал и на долю Ангелики Кауфман, выдающейся европейской художницы, ставшей членом академий в Лондоне и Риме. Ее картины собирали при всех дворах, включая петербургский, их охотно использовали при оформлении сервизов – примеры такого рода фарфора предоставил для финской выставки Таллинский художественный музей (среди других участников проекта – финские и шведские музеи и частные собрания). Но особая роль в создании атмосферы «Женского салона» принадлежит питерскому Эрмитажу – это касается многих разделов выставки, но прежде всего посвященных творчеству Кауфман и Элизабет Виже-Лебрен, которые перерисовали едва ли не всю русскую аристократию конца ХVIII века. Последняя, бежав от Французской революции, долгие годы прожила в Петербурге и оставила любопытнейшие мемуары о своей жизни (три года назад на русский перевели как раз ту их часть, что посвящена России).

Помимо «сырья» наше участие в синебрюховской выставке еще и интеллектуальное – в каталоге публикуются статьи Ирины Етоевой и Дмитрия Озеркова. Причем Етоева пишет не только о художницах XVIII века в собрании Эрмитажа, но и о монархах как коллекционерах. Сюжет, очень актуальный для той поры, а по-своему неисчерпаемый и на нынешнем материале. n

Глава испанского государства король Хуан Карлос вручил в субботу самую престижную в испаноязычном мире премию Сервантеса известному испанскому писателю Рафаэлю Санчесу Ферлосио.

Накануне монарх устроил обед в честь лауреата в королевском дворце в Мадриде, предназначенном для торжественных приемов.

Санчес Ферлосио известен своим романом "Харама", который считается уже частью испанской литературной классики. Это произведение было переведено на русский язык в 70-х годах. Кроме того, писатель является автором глубоких статей и эссе, которые обычно становятся событием в литературном мире, хотя их автор живет отшельником и не желает участвовать в "светских тусовках".

Вручение премии Сервантеса, которой удостоены виднейшие писатели Испании и стран Латинской Америки, стало своего рода кульминацией празднования Дня Книги, которое на этот раз совпало с торжествами по случаю 400-летия первой публикации романа "Дон Кихот".

В связи с этим в Испании и других странах мира прошли традиционные коллективные чтения бессмертного творения Сервантеса. В частности, коллективное чтение "Дон Кихота" в этом году впервые проводится в центре Института Сервантеса в Москве, а также в двух крупных книжных магазинах в столице России.

По всей Испании проходят книжные выставки и распродажи, презентации новых произведений, встречи писателей с читателей с раздачей автографов. По традиции, возникшей в Каталонии, 23 апреля люди также дарят друг другу книгу и розу.

Этот красивый праздник был рекомендован руководством ЮНЕСКО и уже прижился в Японии и других странах. Книги и розы будут второй год подряд вручаться в здании центра Института Сервантеса в Москве.