– Что касается «новой драмы», то я вообще против навешивания всяческих лозунгов, эталонов, я не понимаю, что такое «новая», я понимаю – хорошая и плохая. Мне тоже кажется, что у нас был очень удачный сезон – двери юбилея. Моя гордость в том, что мы сумели достроить эту сцену и что за год сделали интересный репертуар для Другой. Для меня была невероятно важна Другая сцена. Через многие споры мы ее назвали «Другая» и никак по-другому, не потому что в чем-то важном она противоречит «Современнику» – ни в коем случае нет, но просто это поколение не просто на 30–40 лет нас моложе, они другие, чем мы, на эти самые 30–40 лет. Для меня Другая – это абсолютное истинное понимание эксклюзивного назначения, пространство, где позволено быть абсолютно радикальным экспериментам, которые, может быть, для большой сцены сегодня были бы рискованными. Хотя риск сопутствует моей жизни и как руководителю – постоянно. Когда вы серьезно оцениваете «Голую пионерку», меня это радует невероятно, потому что мы отдали дань Великой Отечественной войне не только этим спектаклем. Когда-то я поставила, в том числе в разных странах мира, включая Америку, куда была именно с ней приглашена, пьесу «Эшелон», и в то время это тоже было абсолютно недопустимое решение привычной к тому уже моменту проблемы показа войны. И когда я, вернувшись и видя, какой необыкновенный успех эта моя постановка пьесы Рощина имела в Америке, позвонила тогдашнему руководителю телевидения и предложила оставить это на пленке, он ответил: «Я знаю, что вас ТАМ на руках носили, но мы знаем, какие подвиги советских людей показывать, а какие нет, нам эти подвиги не нужны». А речь шла о женщинах, детях, старухах, о тех, кто не призван быть героями, которые без оружия в руках оказались подлинными, настоящими героями.
– Мне кажется, что «Голая пионерка» очень светлый спектакль, и я никак не воспринимаю упреков тех, кто кидает камни. Я говорю о спектакле, а не о первоисточнике, который всегда повод для режиссера на то или иное высказывание. Равно как я считаю, что работа Игоря Кваши и «Полет ласточки», не говорю уже о «Шинели» (потому что вся критика этот спектакль приняла, а это уже опасно, но счастлива, что Валерий Фокин вернулся в альма матер со своим спектаклем и роль, которую обожает Марина Неелова, это тоже для меня немаловажно), – очень своеобразный подход к этой теме, в которой совершенно замечательно сыграл Игорь Кваша, это была его актерская мечта сыграть Сталина.
В общем, я рада за этот сезон, хотя сама ничего не ставила и в новом вряд ли до этого дело дойдет. Для того чтобы театр сегодня функционировал, жил активной жизнью, я должна забыть про себя.
– Нет, время, которое ушло на строительство, на выпуск этих спектаклей, заняло абсолютно все пространство внутри меня. Сидела на репетициях, занималась всем, что вокруг этого, этой стройки, сцены, как ее оснащают и не оснащают и т.д., и т.д.
– Я ничего не загадываю, потому что для меня самое главное, чтобы жил театр, чтобы свершились те планы, которые намечаются. В сегодняшней ситуации, кризисной абсолютно, впервые вы, наверное, от меня это слышите, потому что я всегда боролась с тем, чтоб этот кризис внедряли в наше сознание. Кризисная ситуация возникла не у нас в театре, а вообще. Кризисная ситуация в репертуарном театре, а я верю только в такой театр, где есть коллектив если не единомышленников, то стремящихся к единомыслию и умеющих принимать эту веру и за нее бороться. Я вижу, как разрушается все, что для меня является театром, всеми возможными способами: внедрение в головы только знаковых вещей, неглубинных, картонных, никого не интересующих, – вот как есть глянцевые журналы, так и есть глянцевый театр. Не важно, состоит он из чернухи или из впрямую глянца, из знаковой системы, которая якобы должна что-то обозначать… Не всегда, к сожалению, выражает. Форма необходима, но поиск этой формы не должен быть самодостаточным.
– Да нет. Может, я и буду заниматься экспериментом на Другой сцене, это будет зависеть от того, где и как я буду востребована, если здоровье Бог пошлет.
– Самый скандальный проект, ожидаемый всеми, и мной в том числе, но это входит в ту кризисную ситуацию, о которой я начала говорить. Сегодня составить план невозможно. Он зависит от автора, когда он закончит – не закончит пьесу, от режиссера, у которого есть планы за рубежом, там, сям, особенно, скажем так, у модных персонажей, а такие почти все новые режиссеры…
– Слава Богу, я счастлива, поскольку Нина опять, она для нас совершенно не чуждый человек, не случайный. Дай Бог, она благополучно станет матерью и сразу начинает работать у нас. Мне тоже кажется, что ее самые сильные спектакли сделаны в «Современнике». Не знаю – почему, но факт такой. Жолдак, он мне звонит то из той страны, то из другой, он очень хочет этого эксперимента – он его боится, так же, как и я его боюсь. Я честно с ним обговорила и сказала, что ни я вас не интересую, той, какая я для вас сегодня, ни вы меня – тем, за что вам крылья пришивали где-то на фестивалях. Мы интересны друг другу только на полпути от вас ко мне, от меня к вам. Вот если эти полпути случатся – слава Богу, не случатся… Я всю жизнь рисковала.